Григорий Сиятвинда: «В кино нужно напрягаться. Но только один раз»

Актер, который поначалу привлек внимание публики своей внешностью и странной для русского уха фамилией, вскоре заставил относиться к себе всерьез. Обаятельный, техничный, ярко комедийный, Григорий Сиятвинда — один из самых востребованных актеров своего поколения: телеведущий, театральный и киноактер, шоумен. Екатеринбург он в очередной раз посетил со спектаклем «Приворотное зелье». После которого согласился ответить на вопросы корреспондента «Rings-Екатеринбург».
Мы собирались поговорить о серьезном и высоком: театре и актерской работе, но термоядерный оптимизм и потрясающее чувство юмора Григория заставили нас порассуждать и об обычной жизни, о ляпах и экспромтах на сцене. И о том, что делать, если, например, забыл текст.

Иммунитет к узнаваемости

— У вас экзотическая фамилия, экзотическая внешность. Легко ли вам жить в России и работать в театре?
— Очень легко. В театре у меня нет никаких проблем, потому как театр — дело условное, и какого ты цвета — не имеет никакого значения. Потому что когда зритель приходит, он знает, что он сидит в центре Москвы, перед сценой. На ней что-то светится и кто-то бегает. И в какой-то момент зритель начинает верить, что перед ним — замок Эльсинор, что это Дания, что у принца опять какие-то проблемы. А какого цвета один из персонажей — это совершенно никому не интересно.
Жить с таким цветом кожи вне театра мне тоже хорошо. Так как я родился в Тюмени, все мое детство прошло под направленными на меня указательными пальцами окружающих. Поэтому с детства привык к вниманию, причем к весьма неделикатному. И потому, когда приехал в Москву поступать в училище, я вдруг понял, что в Москве-то мне как раз очень свободно и вольготно. Там никто не шарахается — уже привыкли к темнокожим. Меня это очень порадовало, я успокоился. Потом, после училища, я стал работать в театре, иногда стал сниматься в кино, и меня стали узнавать. И все вернулось враз! Но пока еще нормально, еще не патологически.

— У вас уже должен иммунитет выработаться к узнаваемости?
— Он, конечно, выработался. Я стал не очень внимателен к окружающим в этом смысле. Они перестали меня раздражать. (Смеется). Если не очень сильно пристают, то нормально.

— Вы работали на телевидении, в театре, в кино. Что больше нравится?
— На сегодняшний день мне больше нравится работать, наверное… в кино. Потому что театр — эта зона уже более или менее исследована. А кинематограф для меня — это страна, открытая только наполовину. Мне, как человеку ленивому, здесь нравится то, что нужно один раз напрячься, и потом у тебя DVD с этим фильмом может храниться всю жизнь. Его можно посмотреть в любой момент, и это будет так же хорошо, как когда ты это сделал. Либо так же плохо. А в театре… Что бы там ни было, тебе нужно каждый раз выходить и доказывать, что ты не верблюд. Потому что иногда доказываешь, а в итоге понимаешь: нет, все-таки верблюд.

— Чем бы вы занимались, если бы не стали актером?
— Ничем. Тратил бы деньги, которых у меня, наверное, было бы много, если б я не стал актером. (Смеется.) Я к тому веду, что я бы отдыхал и много путешествовал, учил бы иностранные языки и познавал тонкости чужой культуры. Но…

Как бы чего не отчебучить

— А бывают моменты, когда на сцене вы делаете то, чего сами от себя не ожидали?
— Иногда бывают. Если в спектакле есть какие-то «свободные зоны», в которых твои действия не так жестко регламентированы режиссером, и тебе разрешено делать все что угодно. Вот именно здесь можно удивлять. Себя — в первую очередь.

— А зритель чувствует, что он должен удивляться?
— Мне кажется, что чувствует. У нас есть зрители, которые любят определенную пьесу и по многу раз на нее ходят. Они, естественно, видят и чувствуют, чем отличается именно этот спектакль и именно эта сцена, сегодняшняя, от вчерашней. Иной раз актер такое отчебучит, что сам удивится, испугается, и от этого его еще больше понесет… Зрители замечают такие вещи. Радуются.

— Перед спектаклем волнуетесь?
— Смотря перед каким. Иногда — да, но не могу сказать, что какой бы спектакль ни был, я однозначно начинаю волноваться. Возникает иногда ощущение, что будет тяжело на сцене. Почему-то это заранее чувствуешь, и из-за этого появляется волнение. Или совершенно неоправданно тебе приходит мысль, что ты сегодня забудешь текст, причем напрочь.

— Забывали?
— Да, конечно, много раз. Приходится вспоминать. При этом что-то в организме происходит. Видимо, от ужаса. Вырабатываются какие-то ферменты, которые очень интенсивно заставляют работать мозг. Ты вспоминаешь все в конце концов, детство свое вспоминаешь. С воспоминаниями детства приходят и кое-какие слова из пьесы. Хуже, когда из памяти стирается сюжет: забываешь, что вообще в спектакле происходит.

— Экспромты бывают?
— Это тоже случается. У нас же главная задача какая? Можно забыть слова, можно все забыть, но главное — чтобы зритель ни о чем не догадался. Поэтому когда слова заканчиваются, когда следующая страница в мозговом файле идет чистая, ты начинаешь говорить все что угодно, лишь бы не останавливаться. Несешь при этом полную ахинею — вот здесь очень кстати знание сюжета пьесы.

— А коллеги как реагируют на поток ахинеи?
— Коллеги веселятся! Человек седеет, у него нервная система расшатывается, а коллеги очень радуются. Я знаю это ощущение. Когда ты можешь помочь коллеге — это одно. А когда понимаешь, что твоя совесть абсолютно чиста, и ты абсолютно ничем не можешь помочь, остается только смотреть на партнера и получать удовольствие.

Категорический невегетарианец

— Каков распорядок дня актера?
— Все зависит от работы. Если ее нет, то я веду очень неспортивный образ жизни. Поздно ложусь и поздно встаю. Если надо на работу, то встаю рано, но, если честно, делаю это без особого удовольствия.

— Спортом интересуетесь?
— Спорт мне в принципе мало интересен, откровенно говорю. Конечно, это страшно полезная штука, потому что у нас организм так устроен — ему иногда нужны некоторые физические нагрузки. Когда он этих нагрузок лишается, то начинает как-то вянуть, превращаться во что-то непотребное. Поэтому, чтобы не раскисать, дохожу до спортзала. Иногда.

— Может быть, болеете за кого-то?
— Ну… когда-то хоккей можно было смотреть: было приятно, потому что наши выигрывали. Сейчас ни футбол, ни хоккей не смотрю. Иногда смотрю бокс, потому что я им когда-то занимался. Но смотрю его вот так вот (закрывается руками и отмахивается). Они же лупят друг друга с такой силой, да еще так умело. Жуть!

— Что вы понимаете под модным нынче определением «здоровый образ жизни»?
— То есть постоянно думать, сколько калорий ты съел? И ведь это на каждом продукте нужно прочитать и подсчитать. Например, на упаковках пишут: «бензонат натрия». Прочитал, что ты съел бензонат натрия, и как-то на душе должно полегчать, так как знаешь, что съел... Вообще я считаю: жизнь настолько хороша, что прожить ее нужно долго, в здоровом теле. Поэтому еще один аспект здорового образа жизни — не употреблять то, что в баре продают. А если употреблять, то редко.

— Но в баре ведь и свежевыжатые соки продают?
— Свежевыжатые соки — это, конечно, сам бог велел. Но они, я вас уверяю, только для отвода глаз. Бары — они не для свежевыжатых соков существуют.

— Ваши предпочтения в кухне? Вы, случаем, не вегетарианец?
— Я категорический невегетарианец. Люблю есть мясо. Я когда-то попытался — нет, не отказаться, а просто ограничить себя в мясе. Хватило где-то на неделю. У меня начинает в глазах темнеть, мне в этих растениях жутко чего-то не хватает. Хотя, отказавшись от мяса, ел грибы, использовал всякие белковые заменители, спаржу и прочее. Все равно через полторы недели я захотел кусок мяса. Когда его съел, ко мне снова вернулся оптимистичный взгляд на жизнь.

— Чего вам не хватает в жизни для полного счастья?
— Чего ж мне не хватает-то… Вот когда задумываешься об этом, начинаешь понимать, как страшно говорить, что тебе чего-то не хватает. Отберут еще то, что есть, не дай бог. Я абсолютно счастлив, у меня все есть.